© Liphart Architects, 2020

  • Grey Facebook Icon
  • Grey Instagram Icon

СКРЯБИНУ, op. 71, №1

Благородные, пленительные в своём совершенстве созвучия, остриё рассыпающихся искр, сонная синева и порыв до забытья. Там – грёзы о грядущем, вдохновенные прозрения столетней давности, заветы и упования, восторг, и тревога – час предрассветный, благоуханный, чистый, ожидание новой абсолютной красоты, предвкушение труда, познания, творчества...
Я не вспомню пути к тебе, мир сумерек и золотистого трепета. Закатился, растерян, спрятан в ушедшем мгновении твой мерцающий отблеск – разлучил с тобой век минувший, век прямого угла и жестокости, удушливого стандарта, оглушительной стали, – всё за дымами сорвавшейся к небу ракеты...

Над истомленным безмолвием — полуночный, будто исколотый сотнями игл небосвод охранял до зари сумеречную тайну. Мягкая медь разливалась по благодарной листве, млечный путь чуть читался, простираясь необозримой дланью от нежных пальмовых силуэтов к рассветным волнам. Там, на краю молчаливого сада, просветляли звезды ряд причудливых монолитов. Тонкие и грациозные, в очертаниях подобные колоссальным веретёнам, они словно бы удерживали кулису благодатной ночи, угадывали трепет жизни у своих подножий, соединяя его с неохватной, будто незыблемой вечностью, воспевая это слияние.
Небо качнулось, головокружительно поплыли прочь северные созвездия, склоняя бриллиантовую россыпь к небытию, воздвигая ей на смену незнакомые фигуры и образы; распыленные же по черному атласу холодные искры обратились мириадами нитей. Пленительный полёт стихал, а ему вслед рождалось новое: множилось над башнями сияние: золотистое, однако не солнечное, не полуденное, тоже из сновидений и грёз, зовущее. Свет обретал красоту форм, силу стремлений, крылья и вектор, наверное, он становился кометой, должно быть, его гнала прочь скорая Венера. Его краткую вспышку проводили предутренние башни, за ними, наконец, разгорались алый и кармин...

СКРЯБИНУ op. 51 (III) CODA

На шероховатую пудость ложатся пунцовые тени, их прохладную бесстрастность скрашивают маковые бутоны. Вечерний сад мечтателен, тих и свеж, упоителен в своей почти обыденной, почти банальной безызъянности, в своей завершённой гармонии. Мерцающие сумерки обнимают ряд белоснежных колонн, покоящихся на высоком цоколе, распускается, растет к темнеющему небу прихотливый акант. Его листья, и камни, дающие ему основу, и скрывающий своё кирпичное нутро безупречный карниз установлены на места не божественной волей, не чудесной силой – они рукотворны, они нормальны. И нормальность эта – высшего качества, ибо стремится к идеальному – порывисто – к подобию сада неземного, который лишь в яркости вымышленных красок, в обжигающей недоступности отличен от тех цветов и нежных листьев, что обрамляют рукотворное.
Достижимо ли когда-то это высшее качество для каждого творения, созидаемого человеком, такого, что одухотворено предельной осмысленностью, безоглядной чувственностью, служением идеальному? Отчего лишь такова природная невинность, озаренная прощающимся солнцем, выхватывающим черты мягкие, или строгие, гордые, или томные, но неизменно прекрасные? Туда, к этому горизонту, к вековечной ноте тихого заката, от материальности каменного, от тяжести земного, преодолевая объятия гравитации, отвергая их, как символ конечности, смертности, возносить нам силуэты крыш и венчаний, нервюр и колонн, наши города, наши храмы. Сознавать нормой лишь стремление к идеальному, а единственным законом – любовь.